ГДЗ по Литературе 11 класс учебник Зинин С.А., Чалмаев В.А. номер 396

четырех томов, посвященных Февралю.(1) При этом некоторые грани выделенных выводов не могли не остаться в томах. К тому же история познается произведениями различных жанров, и не существует жанра, имеющего монополию на историческую правду. Поэтому попытаемся обратиться к этим произведениям как единому целому созданному с целью познать исторический и духовный смысл событий, которые по традиции называют Февральской революцией 1917 года А.И. Солженицын в «Размышлениях...» делает важнейший вывод о причинах Февраля, причем исходит из того, что никто не может отрицать: из факта согласия высшего генералитета в необходимости отречения императора Николая П. Солженицын констатирует, что такое единодушное согласие «нельзя объяснить единой глупостью или единым низменным движением, природной склонностью к измене, задуманным предательством». А раз так, то произошедшее должно объясняться объединяющей нематериальной причиной, которую автор определяет как «общую — моральную расшатанность власти». И более политически конкретно как «всеобщую образованную захваченность мощным либерально-радикальным (и даже социалистическим) Полем в стране» Вынесение вперед прилагательного «образованная» связано с огромной и тогда даже решающей ролью образованных людей, в первую очередь интеллигенции, в формировании общественного мнения в стране. Как бы ни было мало образованных людей в России, но все равно именно они играют такую роль. И тут Солженицын снова констатирует, что либерально-радикальное и даже социалистическое Поле или настроения «почти полностью владели интеллигенцией» и стали «идеологией интеллигенции» Поскольку среди генералов того времени было много образованных людей, то такая идеология проникла и в их среду и подвигла к поддержке переворота в Петрограде который представлялся либеральным при его восприятии в Ставке и в штабах фронтов т.е. на удалении и без объективной синхронной информации. Последнюю в «Красном колесе» начальник штаба Верховного глав**^*-^**^чдующего генерал Алексеев называет «разведданными». Иначе говоря, достоверНыл раэоедданных у генералов не было, однако они поспешили принять действительно судьбоносные решения, причем не военные решения, а касающиеся государственного строя. Пример того, что получается, когда страной начинают незаконно рулить самоуверенные генералы Именно в связи с М.В. Алексеевым в «Красном колесе» замечено: «Да и кто куда мог уйти от общественных представлений, если, едва выучась грамоте, и уж тем более в гимназиях, всякий русский подданный первое что узнает: что наше правительство никуда не годится». А о самом председателе Госдумы М.В. Родзянко автор «Размышлениий...» отмечает: «Этот гипноз вполне захватил и Родзянку — и он легкомысленно дал революции имя свое и Государственной Думы, - и так возникло подобие законности и многих военных и государственных чинов склонило не бороться, а подчиниться». И далее следует обоснованный исторический прогноз: «Называлось бы с первых миччт „Гучков Милюков-Керенский» или даже «Совдеп» - так гладко бы не пошло» Что же противостояло либерально-радикальной и социалистической идеологии? «Национальное сознание («примитивный патриотизм»)», «интересы национального бытия», отвечает автор. Такое ссэчэнче за время якобы «освободительного движения» (т.е. от декабристов) было «отбро!ш.ми „ятеллигенцией и «обронено» верхами, результат «национальный обморок» и «национальная катастрофа». «Через наших высших представителей мы как нация потерпели духовный крах. У русского духа не хватило стойкости к испытаниям», - ставит духовно-исторический диагноз и проговаривает вслух Солженицын. И получается, что освободились от самих себя, от русского духа, от Святой Руси и «извратили всю Россию!». А кто не освободился от тысячелетней России, тот пережил внутреннюю русскую трагедию, берушую за сердце в мастерски написанной главе «Война потеряна» в «Красном колесе»

Духовно противостоять Пруопмулоюдлщему разложению была призвана Русская Православная Церковь. Она могла бы справиться с такой духовно-воспитательной миссией, если бы была «сильной авторитетной Церковью». Однако насильственные с протестантским настроем реформы императора Петра Г оставили Церковь без патриарха прямо подчинили государственному управлению... Но и на сама Церковь ответственна за то, что в дни величайшей национальной катастрофы даже не попыталась образумить Россию. «Духовенство синодальной церкви, уже два столетия как поддавшееся властной императорской длани, - утеряло высшую ответственность и упустило духовное руководство народом. Масса священства затеряла духовную энергию...»; «все эти старцы полностью растерялись: не только не промямлили ничего в защиту царя, но распространяли отречение оглашением в церквах и поспешно снимали поминания царя из церковных служб. А ведь сколько могло быт конфуза и затора Временному правительству, если 6 иерархи уперлись» Поэтому не стоит удивляться, что даже среди православных интеллигентов имели место социалистические настроения и священники входили во фракцию социалистов революционеров Государственной Думы, а семинаристы устаивали забастовки. И ведь до сих пор «красные» в Церкви, а иерархи закрывают на это глаза, словно ничего страшного и богопротивного Уберечь Российскую Империю от худшего могло бы патриархальное и богобоязненное крестьянство. Однако экономические преобразования, начатые аграрной реформой 1861 года и не сопровождавшиеся духовно-нравственным возрождением «долгая пропаганда образованных» и «падение священства» меняли крестьян. Среди них «множились отступники от веры, одни пока еще молчаливые, другие — уже разверзающие глотку»; «дележ чужого добра готов был взреветь в крестьянстве без памяти о прежних устоях, без опоминанья, что все худое выпрет боком и вскоре так же точно могут ограбить и делить их самих. (И разделят... )» Таким образом, в первую очередь приходилось надеяться на власть предержащих на государя Николая Пи его правительство. Однако они много лет допускали открытую революционную и антиправительственную агитацию, даже во время войны (чего не было в демократических Великобритании и Франции). Например, накануне Февральской революции лидер конституционных демократов Милюков с трибуны Государственной Думы «клеветнически обвинил императрицу и премьер-министра в государственной измене, - его даже не исключили с одного думского заседания, не то чтоб там как-то преследовать... И вся эта ложь, как хлопья сажи, медленно кружилась и опускалась на народное сознание, наслаивалась на нем — вместе с темными «распутинскими» слухами из тех же сфер великосветья и образованности». При этом правительство не использовало возможности государства и вообще не создало свой пропагандистский аппарат. Оно проиграло информационную войну, как сказали бы сейчас; не первую мировую, а информационную На кого же могло опереться царское правительство? На монархические организации? — «да не было их серьезных, а тем более способных к оружию: они и перьями-то не справлялись, куда оружие. А Союз русского народа? Да все дуто, ничего не существовало. Но — обласканцы трона, но столпы его, но та чиновная пирамида, какая сверкала в государственном Петербурге, - что ж они? почему не повалили защитной когортой? стары сами, так твердо воспитанные дети их? Э-ге, лови воздух, они все умели только брать Ни один человек из свиты, из Двора, из правительства, из Сената, из столбовых князей и жалованных графов, и никто из их золотых сынков, - не появился оказать личное сопротивление, не рискнул своею жизнью. Вся царская администрация и весь высший слой аристократии в февральские дни сдавались как кролики...» - констатирует Солженицын

И ведь это тоже приложимо к современной неустроенности. Существует ли сегодняшний «столп»? Не по крови, а по органичной принадлежности к русской православной культуре и по глубокой искренней вере являлся царь русским человеком. Однако, как и остальные, он по-настоящему не боролся против бунтовщиков в 1917 г. Он олицетворял «режим, не желавший себя защищать». А «за крушение корабля — кто отвечает больше капитана?» Солженицын беспощадно оценивает действия такого потонувшего вместе с кораблем капитана. Автор, в голосе которого слились голоса миллионов граждан России сгинувших в ГУЛАГе, имеет на то право Одновременно отметим, что православные моего поколения и младше не прошли ГУЛАГ и склонны милосерднее относиться к Николаю П. К тому же кто из нас самих без греха? И к тому же есть тот, кто в первую очередь должен быть согласен с Солженицыным и беспощаден более его. Вы поняли — о ком я? Да, о самом «Хозяине Земли Русской». Сердцем чувствую, что государь одним из первых встретил Александра Исаевича в том мире. Чувствую, что глаза их встретились... встретились два духовно близких человека... человека, готовых отдать все Святой Руси В результате глубокого вживания в историю России А.И. Солженицын пришел к выводу, что перед государственной властью было два пути, предотвращавших революцию. Первый — «подавление, сколько-нибудь последовательное и жестокое (как мы его теперь узнали)». Но «на это царская власть была не способна прежде всего морально» Второй путь — «деятельное, неутомимое реформирование всего устаревшего и не соответственного». Однако на это власть была не способна «по дремоте, по неосознанию по боязни». И в результате - третий, средний и «губительный путь» - «и не давить, и не разрешать, но лежать поперек косным препятствием» Однако как не задать вопрос: за что Святая Русь захвачена чернью и сволочью? И Солженицын пишет: «В Константинополе, под первое свое эмигрантское Рождество взмолился отец Сергий (Булгаков): «За что и почему Россия отвержена Богом, обречена на гниение и умирание? Грехи наши тяжелы, но не так, чтобы объяснить судьбы единственные в Истории. Такой судьбы и Россия не заслужила, она как агнец, несущий бремя европейского мира. Здесь тайна, верою надо склониться». Одновременно Солженицын упоминает народный ответ: «Я еще сам хорошо помню, как в 20-е годы многие старые деревенские люди уверенно объясняли: - Смута послана нам за то, что народ Бога забыл». И Александр Исаевич признает, что именно «это привременное народное объяснение уже глубже всего того, что мы можем достичь и к концу ХХ века самыми научными изысканиями» Многого стоит такое признание. За ним научные изыскания самого А.И Солженицына, которые по глубине, объективности и объему проделанной работы превосходят все, созданное советской исторической наукой. Потребовались свобода мысли и способность к критическому анализу, многие годы труда и всесторонние знания чтобы придти к тому, что говорили простые православные старые люди. Да, в конце концов, простые рыбаки оказались способными воспринять Истину Как писатель и православный мыслитель Солженицын находит такие слова «...надо всей Россией была как будто кем-то прочтена разрешительная противо-молитва не от грехов, но ко грехам, отпущенье делать худое и запрет защищаться». От таких слов становится страшно. Но противо-молитва не поразила самого Солженицына... Наконец как не вспомнить, не перефразировать слова Федора Достоевского: дьявол с Богом борется, а поле битвы — Святая Русь В связи с этим содержащееся в «Размышлениях...» принципиально важное наблюдение о том, что Россия является моделью мирового развития. Причем «процесс померкания национального сознания перед лицом всеобщего «прогресса» происходил и на Западе, но — плавно, но — столетиями, и развязка еще впереди», — предчувствует и знает Солженицын

2. Проблема личности и власти в творчестве А.И. Солженицына Основной темой творчества А. И. Солженицына является разоблачение тоталитарной системы, доказательства невозможности существования в ней человека. Всё творчество притягивает читателя своей правдивостью, болью за человека: «...Насилие (над человеком) не живёт одно и не способно жить одно; оно непременно сплетено с ложью, - писал Солженицын. — А нужно сделать простой шаг: не участвовать во лжи Пусть это приходит в мир и даже царит в мире, но через меня» В своих произведениях «Один день Ивана Денисовича», «Матренин двор», «В круге первом», «Архипелаг ГУЛАГ», «Раковый корпус» Солженицын раскрывает ужасную сущность тоталитарного режима Первый том «Архипелага» содержал подробное исследование всего того, что приходилось испытать людям, прежде чем попасть в концлагерь: системы арестов и различных видов тюремного заключения, пыточного следствия, судебных и внесудебных расправ, этапов и пересылок. Во втором томе книги Солженицын исследует уже главную и основную часть империи ГУЛАГа — «истребительно-трудовые лагеря». Ничто здесь не проходит мимо внимания автора. История возникновения лагерей, экономика принудительного труда, структура управления, категории заключённых и повседневный быт лагерников, положение женщин и малолеток, взаимоотношения рядовых зэков и «придурков», уголовных и политических, охрана, конвоирование, осведомительная служба, вербовка стукачей, система наказаний и «поощрений», работа болы медпунктов, несложная процедура похорон, всё это находит отражение в книге Солженицына. Это тщательное художественное исследование основано на достоверных фактах В «Раковом корпусе» на примере одной больничной палаты Солженицын изображает жизнь целого государства. Автору удаётся передать — социально психологическую ситуации, её своеобразие на таком малом материале, как изображение жизни нескольких раковых больных, волею судьбы оказавшихся в одном больничном корпусе Все герои — это не просто разные люди с разными характерами; каждый из них является носителем определённых типов сознания, порождённых эпохой тоталитаризма Важно и то, что все герои предельно искренни в выражении своих чувств и отстаивании своих убеждений, так как находятся перед лицом смерти. Олег Костоглотов, бывший зек самостоятельно пришёл к отрицанию постулатов официальной идеологии. Шулубин русский интеллигент, участник Октябрьской революции, сдался, внешне приняв общественную мораль, и обрёк себя на четверть века душевных терзаний. Русанов предстаёт как «Мировождь» номенклатурного режима. Но, всегда чётко следуя линии партии, он зачастую пользуется данной ему властью в личных целях, путая их с общественными интересами Всё произведение представляет собой некий диалог сознаний, отражающий почти весь спектр жизненных представлений, характерных для эпохи. Внешнее благополучие системы не означает, что она лишена внутренних противоречий. Именно в этом диалоге автор видит потенциальную возможность излечения той раковой опухоли, которая поразила всё общество Рождённые той эпохой, герои повести делают разный жизненный выбор. Правда не все они осознают, что выбор уже сделан. Ефрем Поддуев, проживший жизнь так, как он хотел, понимает вдруг, обратившись к книгам Толстого, всю пустоту своего существования. Но это прозрение слишком запоздалое. В сущности, проблема выбора встаёт перед каждым человеком ежесекундно, но из множества вариантов решения лишь один верен, из всех жизненных дорог лишь одна по сердцу Столкновение позиций разных героев происходит в бесконечных спорах затрагивающих как бытовые, так и бытийные проблемы

Костоглотов — боец, он неутомим, он буквальч“^ “®бэасывается на своих противников, высказывая всё то, что наболело за ГОДЫ Вытулдынного молчания. Олег легко парирует любые возражения, так как его доводы выстроены им самим, а мысли его оппонентов чаще всего внушены господствующей идеологией. Олег не принимает даже робкой попытки компромисса со стороны Русанова. А Павел Николаевич и его единомышленники оказываются неспособны возразить Костоглотову, ибо они не способны сами защищать свои убеждения. Это за них всегда делало государство Русанову не хватает аргументов: он привык сознавать собственную правоту опираясь на поддержку системы и личную власть, а здесь все равны перед лицом неминуемой и близкой смерти и друг перед другом. Преимущество Костоглотова в этих спорах определяется ещё и тем, что он говорит с позиции живого человека, а Русанов отстаивает точку зрения бездушной системы. Шулубин лишь изрелка высказывает свои мысли, отстаивая идеи «нравственного социализма» Именно о нравственности существующего строя и стягиваются в конечном итоге все споры в палате. Разговор Дёмки с Асей раскрывает сущность системы образования: с детства учеников приучают думать и действовать «как все». Государство с помощью школьников учит неискренности, прививая школьникам искажённое представление о морали и нравственности Главное для писателя — отсутствие «идеологических вывихов», поэтому литература становится ремеслом, обслуживающим примитивные вкусы масс. Идеология системы не предполагает создания нравственных ценностей, по которым тоскует Шулугин предавший свои убеждения, но не разуверившийся в них. Он понимает, что система со смешанной школой жизненных ценностей нежизнеспособна Таким образом, судьба человека, по мысли Солженицына, зависит от выбора который делает сам человек. Тоталитаризм существует не только благодаря тиранам, но и благодаря пассивному и равнодушному ко всему большинству, «толпе». Только выбор истинных ценностей может привести к победе над чудовищной тоталитарной системой. И возможность такого выбора есть у каждого 3. Солженицын вчера и сегодня (эссе) Александр Исаевич Солженицын (1918—2008) — писатель, лауреат Нобелевской премии (1970), политический борец, сумевший триумфально вернуться в Отечество после двадцати лет изгнания (1974—1994). Солженицын прожил долгую писательскую жизнь На протяжении десятилетий активного труда, всегда занимая бескомпромиссно отчетливую позицию по самым болезненным вопросам русской истории и совреме он не раз терял одних сторонников и приобретал других Для меня Александр Исаевич Солженицын — это пророк. Пророк, вместивший в себя целую эпоху, судьбы многих людей. Я пришёл к выводу: чтобы понять и оценить произведения Солженицына, не обязательно иметь такую же судьбу, какую имел автор, а нужно быть истинным патриотом и любить людей, иметь широкие взгляды на жизнь, на окружающие реалии Многие ныне читают Солженицына лишь потому, что это модно. Но позвольте разве могут быть модными произведения Александра Исаевича, равно как произведения Л.Н. Толстого, Ф.М. Достоевского, А.С. Пушкина или святая святых - Библия? Ведь само слово «мода» означает нечто проходящее, сменяющееся новым. Великое не может быть модным. Никто сейчас уже не поднимает ажиотаж вокруг произведений Солженицына Великие произведения не нуждаются в рекламе Произведения Солженицына — это наша общая правда, правда горькая, правда без облепивших нас со всех сторон стереотипов, правда многосложная. Наш долг, чтобы эта правда не зарубцевалась, не стёрлась из памяти будущих поколений, не канула в Лету, а как открытая рана, напоминала о себе постоянно Так и жили — меж светом и тенью

Меж людьми и почти не людьми Нарастало, как гул, постепенно То желанье, сильнее любви Слаще хлеба, дороже медали Покажи мне страну, покажи Где бы вдруг по закону сажали За желание жить не по лжи (В. Сафронов) Нужно сделать так, чтобы каждое новое поколение смотрело на эту рану и ужасалось. Чтобы появлялся ужас, который только прибавлял бы сил в борьбе за правду демократию, права человека, что на сегодняшний день у нас встречается далеко не всегда и не везде. Чтобы глядя через призму произведений А.И. Солженицына на ложь, на страх на зло, в котором жили наши прелки. будущие поколения только укреплялись в любви к ближним Хочется надеяться, что будущие писатели (которые, возможно, ещё не родились на свет), читая произведения великого русского классика Солженицына, радовались, что им уже не придётся писать подобного на основе личных впечатлений 4. Россия и Солженицын (урок-дискуссия) Высказывания о Солженицыне писателей и общественных деятелей Станислав Белковский, политолог Основного Солженицына я впервые прочитал сравнительно поздно — в конце 1980-х. Но и до всякого чтения я знал, что Александр Исаевич — великий русский писатель сокрушивший коммунизм, причем почти в одиночку. Ничего иного я не имел права узнать, завершив сакральное чтение. Иначе не поверил бы сам себе. А много потом перечитав Солженицына и попытавшись перепонять его, я сказал себе: здесь литература Россия, человек, человечество — все вторично. Первично — эта миссия А.И., которая заключена исключительно в нем самом. Ее можно принять полностью, отчасти или не принять вовсе. Но без этой миссии Солженицына как писателя (пророка и еще кого бы то ни было) не существует. Так что дело как бы и не в трудах А.И. Он существует помимо и поверх своих трудов, в расплывающемся облаке, на которое и надо смотреть. Потому в третий раз перечитывать уже не стоит. «Хватит, достаточно, хорошенького понемногу» как сказал бы сам А.И. В финальной точке миссии ее носитель должен был слиться с земной властью. Что, собственно, он и (пред)полагал еще в «Письме вождям Советского Союза». Ирония истории в том, что единственной властью, с которой великий Солженицын смог-таки слиться, оказался Владимир Путин. Теперь именем классика пророка проводят второсортные писательские форумы. А что поделаешь! Солженицын у и прожил так долго, что финальная точка его миссии всегда была впереди. А ушел, когда попал прямо в эту точку Александр Эткинд, культуролог Думая над этим вопросом, ясно видишь, как много изменилось за эти десятилетия. Много в разных смыслах: и многое изменилось, и очень сильно, и менялось много раз. Все эти десятилетия менялась именно та часть жизни, которую когда-то открыл для читателя Солженицын: огромная зона отношений между государственным насилием и личной жизнью, между хаотичным злом, которое производил лагерь, и упрямыми, победными усилиями маленького зека, который на глазах учился выживать, прятать, прятаться и обогащаться. Потом все изменилось так, что масштаб, мелочность этих перемен парализует, внушает изумление и немоту. О них трудно говорить и писать, потому что сочетая несовместимое, они оказались сразу и огромны, и недостаточны. Солженицын был первым, кто показал масштаб советского зла. Он противопоставил ему бизнес-план умелого человека, пережившего все — войну, ГУЛАГ, социализм, — но продолжавшего мечтать о мелком производстве, о ковриках на продажу, которк'® ^+* ^богатили его и ‚ с помощью чего-то вроде невидимой руки, подняли бы к ЖИ...... „......ЛИОНЫ ДОХОДЯГ

Поучительно, как соч-—---- - Солженицыне гений историка с верой в мелкотоварное производство на патрио:имчсукой основе. Под конец осталась одна эта основа, и на ней его надули люди, не понимавшие и не любившие все, что помогало жить Солженицыну и его солагерникам, — веру в социализм, надежду на труд и рынок, ненависть к охранникам любовь к тяжкой истории своей страны. Его, пережившего лагеря, прошедшего шмоны собравшего тонны мемуарной руды и выковавшего из нее великий памятник советским жертвам, сумели приватизировать наравне с другими национальными богатствами. Но у нефти не спрашивают согласия на продажу; и у истории не спрашивают согласия, когда делают ее, да и когда пишут тоже. Согласие Солженицына — грустный эпизод, о котором не стоит говорить; хочется пожать плечами, отмахнуться, пойти дальше. Только не очень понятно, куда идти. Бывшие и нынешние читатели Солженицына все стоят на той же развилке. Все будто застыли в немой сцене, с ужасом глядя на богатство, безделье и растление. В тот раз Ревизор явился в образе создателя «Архипелага». Кем-то он окажется в следующий раз? Вячеслав Курицын, писатель, критик До перестройки («Один день») и в перестройку («Архипелаг») я читал Солжа как писателя «политического», несущего важную информацию — типа как журнал «Огонек». Где-то в середине девяностых я впервые прочел «В круге первом», был сильно впечатлен физической мощью письма, заново взял «Архипелаг», потом даже и «Колесо» чуть-чуть ли понял, что это еще и преудивительнейших качеств художественная литература грандиозный эксперимент, «авангард». А года четыре назад в лютую петербургскую зиму я хотел на несколько дней залечь с «Архипелагом» и чаем, упиться удовольствием от текста, но дело не выгорело: из книжки — перезвякиваясь с эпохой — полезли актуальные смыслы, забили эфир. Но вряд ли это был последний подход Александр Морозов, политолог Восприятие изменилось. Но с чем это связано? Непростой вопрос. Стал крупнее казаться Шаламов. Вероятно, потому что 20—30 лет назад социально-политическая сторона коммунизма казалась мне более значимой (с точки зрения критики). А сейчас чем далее тем более значимым кажется уже чистый «персональный опыт». Может быть, влияет и некоторое разочарование: Солженицын был уверен, что если снять с русского человека «бетонный колпак» советизма, то обнаружатся «здоровые силы». Но обнаружился какой то другой «русский человек». Отнюдь не земец-хуторянин, наследник старообрядческой самостоятельности. Как ожидал Солженицын. А какой-то чубайс-лимонов-проханов путин. Странная «жертва депривации». Вечный лишенец государственного внимания. И даже сам Солженицын внезапно оказался в ряду людей, чьи ожидания «восстановления русского» воплотились в Путине. Но, конечно, никакой вины Солженицына в этом нет Последствия «советского» оказались гораздо глубже — антропологически, — чем он ожидал. Или, во всяком случае, хотел верить. Внутри мое* "=ечой истории я остаюсь ему благодарным. В 1988 году я написал статью 0 том, над, „... мну ВОЗВращаться в Россию (тогда это обсуждалось). В ней говорилось: нет, не надо. Тогда еще были живы Гинзбург и Горбаневская, они опубликовали её в «Русской мысли». И для меня это было очень значимо. И я думаю, что его текст «Как нам обустроить Россию» остается важнейшим документом эпохи. Конечно, он был прав в том, что России нужно сбросить не только «подбрюшье» Средней Азии, но и Кавказ. Его план избавления от «империи» был верным И в длинном историческом горизонте так и будет. Он окажется прав Сергей Шаргунов, писатель Начинал я с «Матрениного двора», и по-прежнему это любимая моя вещь Солженицына которого я прочитал практически всего. Скажу, может быть, парадоксальное: прежде всего Солженицына мне очень приятно, отрадно даже читать. Я про стиль, про поэтичность, яркость, гибкость речи и про бодрую топорность в отдельных фразах которая тоже чарует. Даже «Архипелаг» — это же язык! А «Бодался теленок с дубом» не просто авантюрно-исповедальная книга, наследующая одновременно Макиавелли и

Аввакуму, но и поэма. Было интересно узнавать 0 „)кдык.йях Солженицына до последних дней его жизни (он мне передавал некоторые советы через Наталью Дмитриевну). Он был разным, но я его разным и принимал (хотя не всегда соглашаясь), ведь для меня Солженицын — это мистика судьбы, история личности, которую бросало, неотделимая от истории страны, которую тоже бросало. Он желал быть совестливым, с усилием спрямляя как бы некую железяку, которая кривилась и изгибалась, потому что мир лукав и изменчив. Он был «отчизник» (так он вслед за Далем переводил иностранное слово «патриот») и сочувствовал людям. Его принцип «не по лжи» я понимаю так: не лгать значит не говорить то, что не думаешь. А значит, если и заблуждаться, то свободно и искренне Сергей Солоух, писатель Впервые я прочитал Солженицына школьником. В семьдесят третьем или семьдесят четвертом. Это были тщательно переплетенные отцом оттиски новомировских публикаций. «Один день», «Матренин двор», «Случай», «Куликово поле» («Захар Калита». — Ред.). Запомнил навсегда. Но тогда, в детстве и позднее, в юности, из меня еще можно было делать гвозди, а теперь нет, и соответственно перечитывать А.И. да и все прочее, подразумевающее несгибаемость и непреклонность читательской души сравнимые с авторскими, а то и даже большие, меня ныне не тянет. Что огорчительно конечно, но уже, боюсь, непоправимо Григорий Брускин, художник, писатель В 1962 году «Один день Ивана Денисовича» произвел большое, можно сказать ошеломительное впечатление. В дальнейшем читал книги Александра Исаевича с большим познавательным интересом, продираясь через, с моей точки зрения, литературу весьма дурного качества. Я всегда разделял ненавистное отношение Солженицына к преступлениям советского режима. Но никогда не разделял и не разделяю его прочих взглядов. Первый том «Двести лет вместе» прочел с чувством брезгливости. Второй не стал читать. Тем не менее я снимал и снимаю шляпу перед жизненным подвигом Солженицына. Перед «КАКОВ ЧЕЛОВЕЧИЩЕ!» Алексей Цветков, поэт, публицист В отличие от многих моих друзей я вырос в семье, где любая крамола была табу. К моменту публикации «Одного дня Ивана Денисовича» у меня в голове из проговоров и намеков взрослых уже сложилось сомнение в том, что советская власть являлась тем, за что она себя выдавала, но сомнение состояло в основном из белых пятен, а настоящим откровением стала именно эта книга, она сыграла огромную роль в формировании моей личности и жизненного пути. Этогл Жекта из биографии уже не вычеркнуть. Излишне добавлять, что я с восхищением „де! за историей борьбы писателя с советским руководством и ее исходом, который я вместе со многими расценил как его нравственную победу. Уже накануне эмиграции я с жадностью читал «Архипелаг ГУЛАГ», выданный мне в фотокопии на одни сутки, отлично понимая при этом, что через считанные дни смогу читать эту книгу спокойно и не торопясь. Необратимое разочарование началось вскоре после отъезда, когда я стал работать в мичиганском издательстве «Ардис» основатели и хозяева которого, Карл и Эллендея Проффер, были убежденные либералы и сторонники свободы слова. Их до глубины души возмутила печально известная «гарвардская речь» Солженицына, в которой он обрушился именно на эти устои западного общества. В те времена на стене в издательстве висела редакционная заметка из журнала Низйег Ларри Флинта, в которой Солженицын в связи с этой речью был объявлен «жопой месяца», с соответствующей иллюстрацией. Следующей ступенью прозрения была изданная на Западе книга Владимира Лакшина с критикой мемуаров писателя «Бодался теленок с дубом». С тех пор я не встречал особых ссылок на нее, но она убедительно показывает, что «Один день» бы" ® эчачительной степени продуктом коллективной работы сотрудников редакции тог........... э «Нового мира», в то время как Солженицын изобразил все свои реальные и мнимые заслуги как исключительно

единоличные. ОпУ^"““>занная впоследствии книга Владимира Войновича стала уже как бы описанием оЧумндим ТИ. И когда, во время первого визита в СССР после долгих лет эмиграции, я столкнулся в кругу своих друзей с неизменным преклонением перед фигурой вермонтского отшельника, это было крайне неприятным сюрпризом. Вся дальнейшая деятельность Солженицына, как литературная, так и общественная, убедила меня в том что эволюция моих взглядов была верной. Уже с давних пор его фигура неизменно вызывает у меня ассоциацию с Фомой Опискиным как литературным прототипом Александр Филиппов, социолог Чисто эстетически изменилось. Когда впервые читал, запомнилось ощущение какой-то необыкновенной свежести, чуть ли не счастья, от самой прозы. А сейчас это все ушло в разряд советской литературы, читать которую для удовольствия невозможно, а для исторической правды тем более, потому что историю изучают иначе. Но мне почему-то кажется, что это не конец. Я ко многому возвращаюсь, вернусь и к Солженицыну Олег Лекманов, филолог Первое впечатление от книги Солженицына пришлось на 1984 год — на одну ночь дали «Ивана Денисовича» с предисловием Твардовского. Поразил уровень прозы — книжка сразу же и крепко встала на одну воображаемую полку с горячо любимыми «Москвой Петушками» Венички. Потом Солженицын как прозаик не разочаровывал серье разу: люблю и «Раковый корпус», и «В круге первом», и «Архипелаг», конечно Раздражали слегка нападки на Гайдара и Ельцина, и вообще показалось (возможно ошибочно), что в новую русскую жизнь Солженицын, вернувшись, так как следует и не врубился. Но сам факт возвращения все равно перекрыл раздражение. И еще: очень люблю Солженицына, каким он предстает в дневниках о. Александра Шмемана. И трюизм в конце: Александр Исаевич Солженицын — последний, безусловно, великий русский писатель. Он да еще Бродский Андрей Василевский, критик Когда я впервые знакомился с произведениями Солженицына («Один день Ивана Денисовича», «Матренин двор» и др.), автор еще не написал всего того, что он потом написал. Поэтому масштаб явления был мне не вполне понятен. Потом стало понятно явление огромного масштаба Денис Драгунский, писатель, публицист Да, разумеется, изменилось. Тут несколько ступеней. Сначала я был от него в полнейшем восторге: «Иван Денисович» и самиздатский вариант «В круге первом». «ГУЛАГ» — шок восторг, но с ложечкой горечи — легкий привкус антисемитизма в рассказе о Бермане Далее — «Август 14-го» — показалось скучновато. «Красное колесо» по этой же причине не дочитал. Далее — «Как нам обустроить Россию» — немного наивное доктринерство Хотя «демократия малых пространств» очень понравилась, чудесная идея, и сегодня актуальная. «200 лет вместе» не понравилась. Однако, как бы то ни было, я не сомневаюсь в громадном значении Солженицына для нашей новейшей истории, я ценю его выдающуюся роль в расшатывании устоев советчины Лев Лурье, историк, журналист В целом — никак. У Пушкина тоже были «Бородинская годовщина» и «Клеветникам России». Солженицын — великий русский писатель, теленок, забодавший дуб Никита Алексеев, художник Дело в том, что я в раннем подростковом возрасте был чуть-чуть с Исаичем знаком: он какое-то время жил у родителей моего отчима, В.И. Маликова. Он меня тогда поразил жуткой мрачностью, занудством и требовательностью к своей персоне. А на второй или третий день рождения моего сводного брата Саши (т.е. в 1966 или в 1967 году) он ему подарил зеленый жестяной самосвал. Коробку, в которую это изделие было упаковано, он бисерным почерком исписал советами, как жить не по лжи. Это двухлетнему-то ребенку! В семье, новомировской, был его культ. То есть я почти с детства читал сочинения Солженицына. «Один день» и «Матренин двор» до сих пор считаю неплохой

традиционалистской прозой. Все прочее — ужасно. Что касается «Архипелага», который как многие, я в свое время читал в машинописи на папиросной бумаге, он подтвердил то что я из разговоров уже знал. И огромное спасибо Солженицыну за это. Но к хорошей прозе это отношения не имеет. По сути, это что-то вроде Трумэна Капоте или даже Тома Вулфа. Так что когда Володя Сорокин в середине 80-х написал издевательскую «Тридцатую любовь Марины», я с ним был полностью согласен. А еще лучше про Солженицына спел Алексей Хвостенко: «Ах, Александр Исаевич, Александр Исайявич что же вы, где же вы, как же вы — дожили...» Антон Носик, медиаменеджер К тем книгам Солженицына, которые я прочитал в детстве, в молодости, отношение мое не изменилось и вряд ли изменится. Это очень важные в моей жизни книги — «Один день Ивана Денисовича», «В круге первом», «Архипелаг ГУЛАГ» «Красное колесо» с самого начала казалось мне несколько тягомотным, по мере выхода новых томов это ощущение никуда не делось А после «200 лет вместе» я просто утратил интерес к дальнейшему творчеству писателя Но его более ранние вещи не стали от этого хуже Сергей Кузнецов, писатель Первое мое прочтение Солженицына было довольно ранним, типа классе в восьмом, в самом начале восьмидесятых. Я медленно читал его все восьмидесятые по мере того, как книги попадали ко мне в руки. Несмотря на очевидные паттерны восприятия самиздатовских книг, меня он и тогда прежде всего интересовал как писатель, а не как политический деятель или идеолог. В этом смысле отношение к нему у меня не менялось разве что дополнялось теми или иными деталями Если говорить о каких-то реперных точках, то для меня был важен опыт повторного чтения «Архипелага ГУЛАГ» в середине девяностых, когда эта книга интересовала меня прежде всего как способ говорения о насилии и повествование о непереносимом. Если угодно, это был опыт чтения Солженицына через Батая и Клоссовски. И тогда, и сейчас мне кажется, что в этой области — разговор о немыслимом, попытки представить массовые смерти и так далее — Солженицын добился выдающегося литературного результата Модест Колеров, историк Солженицын начался для меня в 1970-е: сначала с письма возмущенной общественности в «Огоньке», затем с «Ивана Денисовича». Первое мне запомнилось вполне ясно, как звук пенопласта по стеклу. Второе не впечатлило. Наверное, я был мал и прочел его поздно Гораздо сильнее было впечатление от «Карателей» Адамовича. Затем я прочел «Архипелаг ГУЛАГ» и могу сказать, что художественной своей цели он достиг: я укрепился в отвращении к коммунизму, воспитанном во мне в моей семье, хранящей память о раскулачивании и гибели прадеда на Беломорканале. Когда я перечитал «Архипелаг» уже для историографической перспективы своих исследований сталинской экономики принудительного труда, я был разочарован. Для исторического самознания время «Архипелага» прошло настолько ясно, что никто — даже из числа ангажированных публицистов — не рискнет уже проверять его пафос фактами Борис Долгин, историк В годы перестройки литература и её окрестности все еще были средоточием общественных дискуссий. Солженицын оказывался в самом их центре. Совершенствовать социализм или прекратить фетишизировать однажды сделанный «социалистический выбор» — таким на момент 1989-го — начала 1990-го был один из основных вопросов над которым думали не успевшие его для себя решить до того Книги Солженицына были очень сильным фактором морального поражения коммунизма на Западе — его тексты стали важным толчком в том же направлении в СССР. Это и тогда не отменяло понимания неоднозначности личности, невозможности для него выдержать требования, предъявляемые к профессиональному историку, оставляло ощущение