ГДЗ по Литературе 11 класс учебник Зинин С.А., Чалмаев В.А. номер 353

С. 353. Коллективные и индивидуальные проекты 1. Роман В.П. Астафьева «Прокляты и убиты»: характеры и проблематика Роман «Прокляты и убиты» был задуман в трех книгах. Написаны и опубликованы две - «Чертова яма» (1992) и «Плацдарм» (1994). В третьей, незавершенной и не изданной по состоянию здоровья В. Астафьева, планировалось рассказать о современной жизни фронтовиков. На основе набросков к третьему тому романа в 1995-1998 гг. прозаиком были созданы социально-бытовые повести «Так хочется жить», «Обертон» и «Веселый солдат» Жанр «Проклятых и убитых» не укладывается в жанрово-видовую форму классического романа. В повествовании В. Астафьева налицо повышенная публицистичность, многогеройность, острая критика социальной действительности обилие сатирических оценок, наличие натуралистических приемов изображения героев и окружающей среды. Книга выделяется многосоставностью: помимо обозначенных автором частей в ней есть вставные новеллы, документальные сведения из истории лирические отступления, религиозно-философские рассуждения прозаика о человеке и истории, войне и мире Жесткий заголовок романа и буквально все его содержание противопоставлены значительной части произведений о войне, написанных в прошлом столетии и выдержанных в строгих канонах соцреализма. В унисон немилосердному названию романа звучат его эпиграфы - к первой книге - из речи святого апостола Павла: «Если же друг друга угрызаете и съедаете, берегитесь, чтобы вы не были истреблены друг другом» и ко второй - отрывок из Евангелия: «Вы слышали, что сказано древним: «Не убивай. Кто же убьет, подлежит суду». А Я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду...». «Прокляты и убиты» - объективный пример ломки реализма и поиска В. Астафьевым новых — повествовательных форм, попытка автора переориентировать свое миропонимание на православные духовные и культурные ценности, настойчивое стремление художника утвердить и отстоять свою правоту (она «<...> моя и ничья больше» - говорил и пис” “стафьев) о Великой Отечественной войне, участником которой он был. «Писать у ооппё, - отметил романист, - о любой задача сверхтяжкая, почти неподъемная, но писать о войне прошлой, Отечественной, и вовсе труд невероятный, ибо нигде и никогда еще в истории человечества такой страшной и кровопролитной войны не было. И хотя есть поговорка, что нигде так не врут, как на войне и на охоте, об этой войне столько наврали, так запутали все, с нею связанное, что в конце концов война сочиненная затмила войну истинную. Заторами нагромоздилась ложь не только в книгах и трудах по истории прошедшей войны, но и в памяти многих сместилось многое в ту сторону, где была война красивше на самом деле происходившей где сплошной героизм, где поза, громкие слова и славословия <...>». Основную функцию рассказчика «<...> несет сам автор, летописующий эпоху и время, общественные конфликты и человека, природу, быт и нравы русских людей» У истоков военной прозы В. Астафьева стоит лиро-эпическая повесть «Пастух и пастушка. Современная пастораль», в которой наметились астафьевские художественные принципы освоения военной темы. Написанная в 1967 г., она трудно шла к читателю преодолевая цензурные препоны. Впервые была опубликована в 1971 г. Впоследствии ‘ль неоднократно возвращался к тексту повести, дорабатывал его, восстанавливал снятые цензурой сюжетные эпизоды и авторские рассуждения. Повесть, созданная в жанре идиллической пасторали, имеет несколько сюжетных направлений, в том числе сентиментальные картины взаимоотношений пастуха и пастушки, убитых на войне

эпизоды из жизни прибывших в деревню ИЗ ГОЛСдеыкцых О Поволжья крестьянина и его жены; повествование о любви Бориса и Люси; картины военного быта - главной повествовательной проблемы. Тема войны в произведении трактуется в традициях автора «Войны и мира» - Л. Толстого. По мнению В. Астафьева, война необходима, если она носит освободительный характер; но любая война (справедливая или захватническая) противоестественна состоянию человека, с ней невозможно смириться, поскольку она несет народам страдание и кровь, всеобщий страх и смерть. Война 1941-1945 гг. - не только боль русского народа, но и беда человечества, стоявшего у края чертовой ямы; это апокалипсис и вселенское зло, жертвами которого становятся разные люди - русские и немцы, казахи и украинцы, мужчины и женщины, старики и дети. В. Астафьев не славил войну и ее искусство; автор был убежден, что такой подход к изображению народной трагедии кощунствен по отношению к человеку и его душе. Показателен в этом смысле образ старшины Мохнакова, который, с одной стороны, всегда честно исполнял солдатский долг, был расчетлив и хладнокровен, владел собой и не терял голову в горячке сражений, профессионально убивал вражеск:- ----ат, а с другой, - часто оставался бездушным по отношению к простым людяМ, марудурствовал после боя, обирал убитых Мохнаков сам о себе сказал, что, истребляя фашистов, он истреблял себя, умертвил свое некогда благородное сердце, обесчеловечил испепеленную душу. Несомненно, что гибель старшины, бросившегося с противотанковой миной под танк, одновременно геройский поступок воина и отчаянный акт самоубийства. Подобно Мохнакову, истратил себя душевно в кровавой мясорубке главный герой повести - лейтенант Борис Костяев уставший от безумной бойни и смертей, от безмерной жестокости воюющих; его отталкивала стихия разрушения пасторально-гармоничного бытия и земного разума. В повести отчетливо сформирована художественная манера В. Астафьева, принесшая ему общественное признание: «В современной прозе жизнь трудная, если работать по настоящему. Все большее значение приобретает в ней символика, условные, а значит сложные формы... В «Пастухе и пастушке» я стремился совместить символику и самый что ни на есть грубый реализм» Война - главный художественный образ романа «Прокляты и убиты», она «двигатель» сюжета, «архитектор» образной системы, наложивший отпечаток на структуру произведения и содержание конфликтов, язык и стиль повествования, на жизнь и быт каждого участника исторического события, каждого персонажа двухтомной книги В первой части - «Чертова яма» - рассказывается о событиях, происходивших поздней осенью 1942 г. в сибирском городке Бердск. (Чертова яма - метафорический образ солдатской казармы, тлетворно влияющий на тела и души юношей, призванных на военную службу). Здесь перед отправкой на фронт проходили боевую и политическую подготовку вчерашние школьники. Содержали их в совершенно непригодных для жизни условиях. В книге изображены адские физические и нравственные страдания новобранцев, с трудом превозмогавших голод и холод, грязь и вонь в сырых казармах, в промозглых бараках, в удушающих нужниках. В этом проклятом богом месте, словно живые тени, повсюду бродили обовшивевшие тела - в коросте, в отрепьях одежды, в заскорузлой обуви с истлевшими портянками. С предельной сгущенностью описана казарма карантина: «<...> полутемный подвал, где вместо пола на песок были набросаны сосновые искрошившиеся лапы, веле--: -^--элагаться на нарах из сосновых неокоренных бревешек, чуть стесанных с той стСум.м, На которую надо было ложиться <...>». «В карантинных землянках многолюдствие и теснота, драки, пьянки, воровство, карты, вонь вши. Никакие дополнительные меры вроде внеочередных нарядов, лекций, бесед, попыток проводить занятия по военному делу не могли наладить порядок и дисциплину среди шатучего людского сброда». Быт новобранцев в учебном полку напоминал тюремный, а поведение служивых определялось голодом и страхом. В первые недели еще не гасла надежда в сердцах будущих воинов на улучшение срамной жизни и кормежки, но время шло, в жизни ничего не менялось, все оставалось по-прежнему. «На таком краю

человеческого существования, - резюмировал автор, - в таком табунном скопище <...> силы и бодрость сохранить, да и выжить, - невозможно» В карантинной учебке проходили скоротечную боевую и политическую подготовку безусые юнцы, с тем, чтобы завтра отправиться на фронт, гремевший под Москвой и у берегов Волги. Но командиры подменили боевые занятия строевой муштрой («Не выдали служивым ни постелей, ни пожиток, ни наглядных пособий, ни оружия, ни патронов, зато нравоучений и матюков не жалели и на строевые занятия выгнали уже на другой день с деревянными макетами винтовок, вооружив - для бравости - настоящими ружьями лишь первые две четверки в строю»); политзанятия превратились в политбалаболки с уймой пустых слов, засаленных речевых штампов и пустопорожних призывов. Проводил занятия тупой политотделовец капитан Мельников. Работал он, по ироническому замечанию автора, «<...> так много, так напряженно, =7^-**^^ так политически целенаправленно, что ему не только пополнять свои куцые знанил, гс + ВЫСПаться некогда было. Он считал, что так оно и должно быть: сгорать на партийно-агитационной работе дотла во имя любимой Родины и героического советского народа - его назначение, иначе незачем было в армию идти, в политучилище маяться, которое он уже забыл, когда закончил, да и себя мало помнил, потому как себе не принадлежал, зато числился не только в полку, но и во всем Сибирском военном округе одним из самых опытных, пусть и слабообразованных политработников». Будущий радист Вася Шевелев, оценивая невыносимые казарменные условия, которые не каждая скотина смогла бы выдержать, грубое, а порой жестокое отношение офицеров к призывникам, «<...> глядя на здешние порядки, покачал головой и с грустным выдохом внятно молвил: «И здесь бардак» Через короткое время новобранцы, став привычной частью всеобщего хаоса, впали в уныние и апатию, с безразличием и усталостью воспринимали все окружавшее их время, людей и пространство. «Хлопчики двадцать четвертого года, за две недели выучившиеся ходить строем, колоть штыком, окапываться, ползать по-пластунски, делать марш-броски, все более и более охладевали к этим занятиям, понимая, что нигде и никому они не нужны. Пострелять бы им, полежать в окопах под гусеницами, побросать настоящие гранаты и бутылки с горючей смесью. Но вместо подлинной стрельбы щелканье затвором винтовки, у кого она есть, вместо машин и танков макеты да болванки вот и превращается красноармеец в болвана, в доходягу, поди им командуй, наведи порядок - всюду молчаливое сопротивление, симуляция, подлая трусость, воровство крохоборство» Во второй книге война в полную силу показала свой звериный оскал и ненасытную утробу, поглощавшую ежедневно тысячи человеческих тел. В ней описано сражение за один из двадцати семи плацдармов, названный Великокриницким, на правом берегу Днепра («Великой реки») при его форсировании осенью 1943 года; изображены жуткие картины земного ада в своей подлинности и натуралистичности. Это тоже чертова яма только расположена она на линии фронта, та же ситуация, что и в недавнем прошлом: нет продуктов, нет боеприпасов, нет порядка. Руководили операцией с левого берега преступно бездушные офицеры, из-за боязни они не участвовали в форсировании водной преграды. Сцена переправы нарисована выразительно и остро, с помощью ярких метафорических образов и экспрессивного языка: «Никакая фантазия, никакая книга никакая кинолента, никакое полотно не передадут того ужаса, какой испытывают брошенные в реку, под огонь, в смерч, в дым, в смрад, в гибельное безумие, по сравнению с которым библейская геенна огненная выглядит детской сказкой со сказочной жутью <...>» . Уцелевшие во время переправы пехотинцы «<...> вцепились в землю и не могли их с места сдвинуть никакие слова, никакая сила. Над берегом звенел командирский мат, на острове горели кусты, загодя облитые с самолетов горючей смесью, мечущихся в пламени людей расстреливали из пулеметов, глушили минами, река все густела и густела от черной каши из людей <...>». А враг все поливал огнем берег и воду, в которой кишело месиво из людей. «Старые и молодые, сознательные ** “есознательные, добровольцы и

военкоматами мобилизованные, штрафники и гвардейцы, русские и нерусские - все они кричали одни и те же слова: «Мама! Божечка! Боже» и «Караул!», «Помогите!..» А пулеметы секли их и секли, поливали разноцветными смертельными струйками. Хватаясь друг за друга, раненые и не тронутые пулями люди связками уходили под воду, река бугрилась, пузырясь, содрогалась от человеческих судорог, пенилась красными бурунами» Фашисты сокрушали плацдарм огнем и железом много дней и ночей (первым семи дням посвящены целые главы: «День первый», «День второй» и т.д.). Кучно работала артиллерия, щипая «<...> взрывами берег, остров и все, что есть по эту сторону реки <...>». Разрывы снарядов рвали дно, «<...> подбрасывая вверх, во тьму вместе с вертящимися каменьями, комьями земли, остатками кореньев, белой рыбы, в клочья разорванных людей». Для усиления оборонительного духа фашистов немецкое командование бросило в пекло ристалища танки, они «<...> шли и шли, валили и валили из-за холмов. Самолеты не давали поднять головы час, другой, пять, день, вечность» Наспех окопавшихся солдат повсюду караулила смерть: впереди и с флангов от фашистской пули или снаряда, сзади от пулеметчиков-карателей из числа заградительных отрядов: «Заградотрядчики работали истово, сгоняли, сбивали в трясущуюся кучу поверженных страхом людей, которых все прибивало и прибивало не к тому берегу, где им положено быть. Отсекающи"* ----ъ новых, крупнокалиберных пулеметов «дэшэка» которых так не хватало на пЛацдаеурту, Пенил воду в реке, не допуская к берегу ничего живого». В смертельной схватке с врагом участь почти любого астафьевского солдата трагична, но тяжелее доли штрафников, по мнению писателя, пожалуй, нет и не было в новейшей истории. «Еду и оружие штрафникам не выдавали, - констатировал автор. - Еще вечером, за рекой бросили в котелок на двоих два черпака жидкой картошки, перевитой сивыми нитками заморской консервы, кирпич хлеба, тоже на двоих, сунули, на этом все снабженческие действия и кончились. Оружие-то, конечно, выдадут, может быть, как харчи - на двоих одну винтовку и по одной обойме патронов на брата, да и пошлют под огонь, чтобы выявить огневые средства противника» Рассматривая художественную реальность книги, воилощенную в ее предметном мире, в персонажах и сюжетных коллизиях, нельзя не обратить внимание на название детища В. Астафьева. Заголовок романа, несомненно, ассоциируется с возгласом набожного старовера Коли Рындина, вырвавшимся у него после расстрела братьев Снегиревых: «Бога!.. Бога!.. Он покарат!.. Покарат!.. В геенну!.. Прокляты и убиты Прокляты и убиты! Все, все-е... - Убийцы!». Можно также допустить, что жесткое название книги и эпиграфы к ней - это утверждение надежды автора на скорое пробуждение в народной душе религиозных — чувств, — загубленных в — годы социалистического «коллективного братства». Но современному читателю ближе и понятнее иная трактовка названия: все наши люди, родившиеся в роковые годы Советской власти и воспитанные в антирелигиозном духе, прокляты и убиты 2. Народные характеры в произведениях В.П. Астафьева В 60 - 80-е годы проблема народного характера затрагивалась критикой гораздо чаще, чем в предыдущие десятилетия. Интерес к данному явлению связан главным образом с необходимостью осмыслить творчество ряда советских прозаиков, которые в это время обратились к углубленному художественно-философскому исследованию коренных основ народной жизни. В. Астафьев, по общепризнанному мнению, является виднейшим представителями той прозы, которую долгое время условно именовали «деревенской». Тщательное сопоставление существующих трактовок понятия «народный характер» позволяет предположить, что изучаемое явление существует на пересечении категорий «национальный характер» и «положительный герой», как бы синтезируя их основные особенности

го В основе представлен: ° * стафьева о том, каким должен быть человек, лежит осознание необходимости то\.........тва, солидарности, духовного единства всех людей Тоска по такому единению звучит практически во всех произведениях писателя определяя характер ценностных ориентаций, в которые включены персонажи. Готовность к бескорыстной взаимопомощи, состраданию, поддержке выступает у Астафьева в качестве доминанты народного характера. Наиболее естественными писатель считает те жизненные формы, которые развивают в людях данную черту Астафьев не идеализирует традиционный деревенский уклад, однако выражает глубокую озабоченность по поводу того, что рост материального благосостояния порой сопровождается разрывом — прежних — родственных и — дружеских — связей Проблема народного характера в творчестве Астафьева анализируется на материале философских книг 70-х годов («Пастух и пастушка», «Ода русскому огороду», «Царь рыба») и автобиографической повести «Последний поклон», то есть произведений которые на сегодняшний день Являются, безусловно, высшим достижением писателя Характеры героев повести «Пастух и пастушк^^ 7^^7едуются с учетом специфики той концепции войны и героизма, которая сформироьалламо у Астафьева к 60 — 70-м годам и носит явный отпечаток современной общемировой ситуации, чреватой ядерной катастрофой. Продолжая лучшие традиции национальной классики, в частности толстовские, писатель в своей «современной пасторали» изобразил войну как явление противне человеческому разуму и всей человеческой природе. При этом Астафьев бывший фронтовик, окопник не исказил исторической правды, не впал в абстрактный гуманизм и пацифизм. В «Пастухе и пастушке» конфликт между изначальной человеческой добротой и необходимостью убивать предопределяет всю образную систему. Это противоречие разъедает, раскалывает характеры главных героев — Костяева Люси, Мохнакова. Трагизм коллизии усугубляется тем, что речь идет о справедливой оборонительной войне, которая ведется во имя утверждения коммунистических общечеловеческих идеалов Совмещая воедино «символику и самый что ни на есть грубый реализм» (Астафьев), писатель создает некий обобщенный образ войны, вбирающий в себя черты кровопролитий прошлого и будущего. Но символизирующая тенденция в не меньшей степени затрагивает и характер главного героя. Отчетливо — вырисовываются ассоциативные параллели, сближающие Бориса Костяева с пасторальным пастухом кавалером де Грие, Дон-Кихотом, героем древнерусских житий. Черты этих «идеальных» литературных типов «мерцают» в облике пехотного лейтенанта, не лишая его социальной и национальной определенности. Именно такой герой, в котором сконцентрировано все возвышенное, наивное, идеальное, что было накоплено человечеством, противопоставлен войне в «Пастухе и пастушке» Идея мирного предназначения человека укореняется Астафьевым в нравственно историческом опыте русского народа. Важную роль играет тема мирного созидательного труда (в особенности крестьянского труда в союзе с природой) как подлинного назначения человека. Последний аккорд этой темы звучит в финале на фоне медленного умирания утратившего желания жить Костяева. Образ мужичка, соседа Бориса по госпиталю, радующегося весне, пашне и заметно идущего а поправку, воспринимается как символ несокрушимости коренных основ народно-национального бытия (не случайно говорится о «миллионах таких мужиков») Но свою логику и закономерность обнаруживает и путь Бориса Костяева. По мере приближения к финалу в повести все более отчетливо поступают черты древнерусского жития — жизнеописания святых и праведников. Смерть героя трактуется как блаженное «успение» святого. Автор явственно подчеркивает, что речь идет, действительно, © своеобразном «праведнике». Жизнь его — подвиг, но такой, к которому не приложимы обычные критерии. В повести дважды говорится, что Костяев лежит «один — посреди России». В этой формуле как бы обозначена сложная диалектика взаимосвязи его пути с

судьбами народа. В Костяеве в ...... ....„льной мере уже воплощены те идеалы, которые должны утвердиться в коммунистическом бесклассовом обществе, когда сбудутся вековые народные мечты о вечном мире. Это человек, родившийся преждевременно, он не может принять мир «таким, каков он пока есть» Итог целому периоду напряженных духовно-нравственных исканий Астафьев подвел в «Царь - рыбе». Уже первые исследователи обратили внимание на то, что активность наступательность позиции повествователя в публицистических компонентах «Царь рыбы» отчетливо диссонирует с приглушенностью деятельного начала в характерах положительных героев. Образы Акима, Коли, матери Акима, Павла Егоровича воплощают в разных модификациях идею «добра без кулаков», сформулированную Астафьевым в очерке «Паруня» (1977): «... У добра и не должно быть никаких кулаков...» Однако идея «добра без кулаков» парадоксально уживается в «Царь-рыбе» с проповедью добра активного, способного себя защитить. Указанная особенность обусловлена сложностью, — диалектичностью — “"е“но-философской — концепции произведения. В «Царь-рыбе» затронуты злобоДамыным Проблемы Эглавным образом экологические), требующие срочного вмешательства и разрешения. В то же время пафос книги во многом определяется устремленностью за горизонты сегодняшнего бытия и сознания, порывом к грядущим коммунистическим ценностям. «Добро без кулаков» выдвигается писателем как идеал, возможный на более высоком уровне человеческих взаимоотношений. При этом тоска при всеобъемлющей гармонии сочетается в «Царь рыбе» с трезвым и ясным пониманием проблем и задач сегодняшнего дня, что привело к поляризации структуры произведения. Лирико-философская линия сосуществует и взаимодействует с публицистической; сталкиваются две различные системы ценностных ориентаций, в результате чего возникает особая атмосфера напряженных раздумий метаний, мучительных поисков выхода. В таком контексте любые категорические оценки объяснения, мотивировки неизбежно воспринимаются как недостаточные и неполные Опорная черта персонажей, воплощающих в «Царь - рыбе» народный характер готовность к братской взаимопомощи, умение «быть душевно преданным каждому человеку» Писатель подробно исследует почву, на которой произрастаю такие характеры. Не случайно центром книги, «смыслом всего» (Астафьев) становится глава «Уха на Боганиде» - гимн артельной жизни, артельному труду. Он изображает «естественного» артельного человека оставаясь на твердой почве реальности. Но писатель сознает обреченность тех конкретных жизненных форм, которые лежат в основе данного уклада Боганидинский «мир» - это как бы апофеоз естественно-природной стихийной жизни тогда как плотина ГЭС предстает в качестве символа машинной цивилизации Мучительные раздумья о путях к подлинной гармонии природы и цивилизации сопровождаются напряженными — поисками — героя, сочетающие — добродушие и отзывчивость Акима с качествами необходимыми сегодня Книга «Последний поклон» складывалась на протяжении всего творческого пути Астафьева. Сопоставление «Пастуха и пастушки» и — «Царь-рыбы» с этим автобиографическим произведением выявляет две существенно различные формы типизации. Концепция народного характера воплощается в одном случае средствами социально-философского, а в другом — социально-психологического анализа. В соответствии с требованиями жанра в философских произведениях многое — в том числе в характерах героев — было укрупнено, очищено от всего случайного. Сталкивая контрастные миропонимания, Астафьев естественно, делал упор на коренные, с его точки зрения, фундаментальные особенности народной психологии, утрата которых может обесценить и военную победу, и завоевания технического прогресса — жалость способность сострадать, готовность стат. „....эм братства, не ожесточаясь в самых суровых условиях. Герои «Последнего поклона» не отягощены грузом философского задания. В их характерах подчеркивается главным образом не беззащитность, а умение

постоять за себя, не потеряться Г эбых трудностях Разумеется, художественный мир философских произведений не замыкался на контрасте однако именно контраст там являлся основным принципом художественного построения В этом смысле художественный мир «Последнего поклона» в достаточной мере однороден. Здесь все определяет логика народны представлений о должном и правильном и эта логика не сталкивается в рамках произведения с какой-либо иной целостной концепцией Воссозданным с откровенной — тенденциозностью, почти — шаржированным отрицательным персонажем Астафьев противопоставил разношерстный «гулеванистый» сибирский люд, для которого едва ли не нормой являются пьянство, драчливость грубость. Однако постоянно подчеркивается, что все это — лишь наружная оболочка. В «Последнем поклоне», как и в других социально-психологических произведениях Астафьева, доминирует определенный тип народно-национальной жизни — герой, во многих случаях оторвавшийся от земледельческого труда и строгого размеренного уклад но при этом сохранивший в себе стержневые позитивные ценности. Отзывчивость способность к состраданию и деятельному добру у таких персонажей редко проявляется внешне. Им свойственно сочетание наружной грубоватости, даже ожесточенности с внутренней добротой, потребностью в братстве и любви Однако внешняя оболочка — «житейская шелуха» - не выступает у Астафьева по отношению к сердцевине как нечто чуждое и лишнее. И «оболочка» и «ядро» рассматриваются в «Последнем поклоне» в качестве диалектически взаимосвязанных моментов народного характера. В произведении запечатлен процесс формирования личности главного героя. Бабушка (как и другие близкие люди) воспитывает Витю так чтобы привить ему и умение сопротивляться самым суровым обстоятельствам, и способность любить окружающих, верить им Прочность и незыблемость тех принципов артельности, коллективизма, на которых издавна зиждилась народная жизнь, выявляет война. Война оказывается поворотным моментом в жизни таких сложных персонажей «Последнего поклона», как Левонтий и Сорока. Под влиянием всенародной беды исчезает все мишурное в их характерах открываются качества, которые отличают всех положительных героев Астафьева — умение оказать бескорыстную помощь ближнему, жажда товарищества и братства 3. Отзывы критиков о рассказе В.П. Астафьева «Людочка» Рассказ вызвал в отечественной критике самые противоречивые отзывы — от восторженных и хвалебных до прямо противоположных, осуждающих писателя за «сгущение красок», клевету на «нашего человека» "Нравственность есть Правда", - писал Василий Шукшин. Правда и нравственность в литературе неотделимы. Светлая любовь, непримиримость ко всякому злу и доброта восхищение красотой Земли высказывается в произведениях Виктора Астафьева "от первого лица", со всей прямотой и бесстрашием» (О. Шелгунова. "Нравственно философская проблематика творчества В. Астафьева". Интернет ресурс: Бир://зугпК.пагод.ги) "По натуре своей он моралист и певец человечности", в судьбах своих героев "выделяет этические моменты, какие понятны всякому времени, и нынешнему, и завтрашнему"" - отмечает критик А. Макаров, говоря о творчестве Виктора Петровича «В сентябрьском номере журнала "Новый мир" за тысяча девятьсот восемьдесят девятый год опубликован рассказ Астафьева "Людочка". Он о молодёжи, но нет молодости в его героях. А есть одинокие, где-то глубоко в себе стпеламущие и шатающиеся по свету изношенные тени, бросающие свои мрачные .....; ния на впечатлительные души читателей. Особенно поражает в героях Астафьева одиночество Жуткое и неизменное. Людочка пытается вырваться из этого чувства. Но уже первые строчки произведения, где героиня сравнивается с вялой, примороженной травой, наводят

на мысль, что Людочка, как и эта трава, не способна к жизни»; «Пчоэтеть стремится к такому изображению, когда читатель получает ВОЗМОЖНОСТЬ нё ‘умен УВИДеть, НО буквально ощутить живой ток жизни в картине, что встаёт перед ним. Сюжет " не только и не просто видимая событийная, но чаще и больше сокрытая подтекстовая связь сцепляющая текст направляющим движением авторской мысли. В нашем случае " мысли о всеобщей взаимосвязанности судеб, живущих в разъединённом, расколотом, но в одном мире, на одной земле. Людочка принята ча себя грехи очень многих: Стрекоча, матери школы, Гавриловны, советской мил........, „юлодёжи городка. Это то, с чем не мог согласиться ещё Достоевский " искупление невинными и непонимающими чьих-то грехов Трагедия девушки " недолгая жизнь, беспросветная, однообразная, серая, безучастная, без ласки и любви»; «Художественный приём контраста, удачно применённый здесь ‘лем, подчеркивает духовную близость человека с природой, которую невозможно ощутить в городе, погрязшем в темноте невежества, нищете и полной отсталости Посмотрите вокруг: раздоры, злость, гордыня мучают и терзают нашу землю. Если не мы то кто прорвёт этот замкнутый круг" Поэтому особенно актуальны проблемы в свете сегодняшнего дня, поднятые В. Астафьевым. Думая о Людочке, о её судьбе, о той растлевающей, гнетущей обстановке, в которой живут её ровесники и их близкие невольно хочется воскликнуть: "Это хуже правды"» (Рецензии и отзывы. Интернет ресурс: Бир:/Лууууу.51аусиг.ги) «В.Астафьев, беззаветно любящий человека, всем ходом своего повествования доказывает, сколь необходима острейшая борьба с бездуховностью приспособленчеством, как червь, изнутри подтачивающими нравственные устои общества, которому всегда было легко "оперировать" судьбами тысяч людей. Но не хватало внимания к конкретным судьбам» (Виктор Бараков. "Каким он был, Виктор Астафьев?") 4. Материалы к литературному альманаху Жанровое своеобразие «Затесей» В. П. Астафьева Виктор Астафьев создал свой «фирменный» жанр, который, будучи не скованным устоявшимися формами литературы, отражает такие особенности художественной индивидуальности автора «Последнего поклона», как исповедальное и проповедническое начала. Установка на дневниковость, стремление остановить мгновения жизни высвеченные прожектором памяти, попытка дойти «до бездонных глубин бытия, до отгадывания непостижимых вещей, необъяснимого, как мироздание, бренного и простого с виду человеческого существования» (В. П. Астафьев), свободное раскованное повествование, автобиографизм — все это создает иллюзию полной достоверности Говоря о «родословной» жанра, Астафьев называет Ивана Тургенева, автора «Стихотворений в прозе». «Затеей» — с их монтажной композицией, отсутствием сюжета когда инструментом творческого познания является мысль и центром художественного мира становится рассказчик, а бытовые рамки приобретают значимость символа организованы по законам поэтического текста Писатель размышляет о том, как успокоить «мятущуюся тревожную душу человека» открывает таинственные связи, существующие между человеком и Землей, растениями когда худое, бранное слово, брошенное озлобленным человеком, заставляет растения «покинуть» огород Астафьев сопрягает мгновение и век. В брошенной людьми деревеньке трезвонит школьный звонок, который как бы извещает о конце света, об апокалипсисе, © катастрофичности существования человека начала нового века Но вечны и неуничтожимы духовные начала бытия. Сияет над миром и Енисеем березка, «свеча в храме природы». Рассказчик ощущает себя звеном в вечной цепочке поколений. Он благодарно всматривается в рыболовный крючок, когда-то созданный енисейскими древлянами. Ностальгия о прошлому становится основой национального

менталитета. Мир вечен, пока есть память о человеке пра...д..кк. ЖИЗНИ, бабушке Катерине Петровне, которая превращается в фигуру — мифологическую — («Всезрящая») В человеке для Астафьева самое главное — ощущение индивидуальности уникальности, отдельности. Автор всматривается в роковые судьбы поэтов на Руси Живописуя последние дни Николая Рубцова, он находит точный образ-символ: изваянная фигурка Сергия Радонежского, в середине которой светлый, непорочный ангелочек Отношение к жизни Астафьев выводит из обычаев коми-пермяков («Благоговение»). В затеси «на сон грядущий» писатель творит молитву — гимн жизни: «О тайга, о вечный русский лес и времена года, на земле русской происходящие, что может быть и есть прекраснее вас? Спасибо Господу, что пылинкой высеял меня на эту землю, спасибо судьбе за то, что она сделала меня лесным бродягой и подарила въяве столь чудес которые краше всякой сказки» Писатель уходит в тень, уступая место частному человеку. Главное — видеть и чувствовать красоту мира, жизни, быть «лесным бродягой». Главное — талант жизни Эстетика народной речи в поэтике В. п. Астафьева Исследователями творчества В. П. Астафьева давно замечены характерные особенности его стиля — увлечение писателя «древнеписьменными» формами и публицистическим слогом, а одновременно и пристрастие к народному (диалектному просторечному) слову. Все это признаки непростого, нагруженного необычными элементами слога писателя, понять который можно, лишь учитывая ситуацию в русской художественной речи второй половины хх века Лингвистическая поэтика Астафьева формировалась, во-первых, как реакция на стилистически сглаженный, стерильный язык официальной советской литературы. Во вторых, существенное влияние на стиль писателя в 1980-е и 1990-е годы оказали процессы общего переустройства культурной и языковой среды в стране. Это было время, когда в обществе активно развернулись процессы демократизации языка, а в литературе отмечена так называемая диалектная вспышка: активное привлечение в художественную речь сугубо народных, диалектных элементов. Художественное использование национальной архаики (которое сохраняется и по сей день в ^22==1у сферах литературы, в т. ч. не только в «деревенской прозе», но и в авангард... „ращении к народно-фольклорным элементам) — яркая черта стиля В. П. Астафьева. Многими критиками отмечена сгущенность, плотность его языка. По словам Тамары Хмельницкой[1] ‚ когда В. П Астафьев пишет о нересте рыбы, сам «нерестится словами. Они (слова) тоже в какой-то непролазной тесноте толкутся, наступают друг на друга невпроворот, кружатся в образной насыщенной гуще... Бурливые слова у писателя... брошены навалом...» Эти слова точно определяют и астафьевское пристрастие к стихии, живой энергии народного языка Причины этого увлечения диалектными и просторечными формами очень просты: это языковая среда, в которой вырос писатель. Народное слово самоценно для писателя тем что во всей полноте доносит интимность, естественность человеческих эмоций, их накал и силу. Отсюда берет начало типичная черта стиля Астафьева, когда рядом с лирическим (нередко — «бунинским») повествованием появляются резкие публицистические вставки с деревенски прямым и зачастую грубым словом Народное слово в творчестве В. П. Астафьева несет особую эстетическую и мировоззренческую нагрузку. Важно отметить, что писатель обращается к нему не для создания местного, «географического», колорита. В пермских описаниях Чусовой и Койвы, Сылвы, речки Бы-ковки, Кваркуша у него много не уральского, а сугубо сибирского материала. Сам писатель вспоминал слова Б. Н. Назаровского: «Борис Никандрыч мне сказал: «Виктор Петрович, миленький ты мой, не надо, не делай ты этого не трать своих усилий, не того ты склада человек. У тебя все уральцы, которых ты тут изображаешь, все равно думают и ---орят по-сибирски» На наш взгляд, в существенной степени В. П. Астафьс» урны тИрован здесь на наличие в русской народной речи значительного по объему однородного материала вологодских

уральских, сибирских говоров. Примеры, 7^77^^-ждающие этот факт, разнообразны: это частые в языке писателя диалектные назЗва,...л а нний Худая немочь — болезнь («Слышно, как ворочается на скрипучей деревянной кровати бабушка, которую начали донимать «худые немочи» — «Запах сена»; выражение известно как северорусское, уральское и сибирское) тихая деревня — кладбище («Шить на покойников полагается руками, а не на машине потому что в тихое место отправляется человек» — «Последний поклон»), выражение тут пуп резан («Нету зова сильнее крови да ишшо земли родной. Мила, мила та сторона, где пупок резан» — «Последний поклон»; оборот представляет одну из форм общедиалектного оборота с упоминанием старого родинного обычая обрезания и последующего почитания пуповины -— ср. московское тут пуп зарыт, орловское тут пуп рван, вологодское тут пуп завязывали). Диалектное слово, речение интересует писателя как знак национальной народной культуры, которую писатель, естественно, воспринимал через призму сибирской локальной традиции По мнению многих диалектологов, развитие современных говоров проходит по линии все большей нивелировки границ между отдельными диалектами при сохранении тем не менее диалекта как самостоятельной формы языка. Диалектные элементы все более осознаются писателями не как знаки места, а как своего рода народно-фольклорные реминисценции, как способ привнесения в текст элементов народной культуры Использование народных речевых элементов Астафьевым соответствует обращению его к этнографическим деталям — здесь автор также не ограничивается установками на воссоздание местного колорита. В рассказе «Родные березы» («Затеей») автор описывает сибирскую Троицу: «Ворота, наличники окон в зеленой пене березового листа. Даже за ремешками картузов у парней — березовые ветки. Скараулив девок с водою, парни бросали им в ведра свои ветки, а девушки старались не расплескать воду из ведер — счастье не выплеснуть! В кадках вода долго пахла березовым листом. Крыльцо и пол сеней были застелены молодыми ветками папоротника. По избам чадило таежным листом, уже устоявшимся, набравшим силу. В этот день — в Троицу — народ уходил за деревню с самоварами и гармошками. А праздновал ступление лета» В приведенном тексте писатель воспроизводит широко распространенное в России обрядовое почитание березки на Троицу (ср. народное название Троицы — «праздник березки», «березов праздник»). Традиционная культура знает множество способов ритуальных манипуляций с троицкой березкой. В уральской традиции с ней ходили по деревне, ее украшали (лентами, носовыми платками, кольцами, полушалками, ткаными поясами), вокруг нее водили хороводы, березку носили по деревне, а после праздника «хоронили», бросали в воду (в реку, пруд). Так же, как и в Сибири, на Урале «в Троицын день приносили ветки березовые, ими украшали дом, втыкали их между окон», березовые ветки втыкали над воротами. Поскольку сакральной считалась любая троицкая зелень, в Троицын день рвали траву (любую) и несли в дом («троицкую траву приносили в дом и весь пол ей застилали»). Любопытно свидетельство В. П. Астафьева о том, что в Сибири на Троицу особое отношение проявлялось — —--эротнику. На Урале культ этого древнейшего растения известен лишь приМбннамлойо к Иванову дню, в это время собирали папоротник и использовали его в народной магии (в частности, подкладывали под простыню, если болели руки, при этом папоротник должен лежать целый месяц) Сообщение В. П. Астафьева — дополнительное свидетельство близости, изоморфизма различных календарных культурных форм и одновременно широкой, свободной их вариантности. В полном соответствии с этим интерес Астафьева к народному слову связан не столько со стремлением писателя быть этнографически точным, а с его постоянным вниманием к древнему, к «вечному, нетленному», «во мне нетленному», как часто говорил ‘ль Диалектное слово появляется в текстах Астафьева прежде всего для заполнения некоей культурной лакуны, с его помощью писатель стремится передать всю сложность народного мировидения и донести до нас ценность народной оценки. В предисловии к

циклу «Затеей» Астафьев говорил: «...Процесс познания мира титаном мысли разрываемым внутренними противоречиями, скажем Львом Толстым, постижение им архисложных философских глубин и духовное напряжение неграмотного крестьянина задающего себе вопрос «Что есть я и земля?», — не менее сложен и мучителен». Даже определяя ситуацию слома культурной жизни в стране в конце ХХ века, В. П. Астафьев точно и безжалостно определяет её народным словом (явно ключевым у позднего Астафьева) — СЛОВОМ «порча» Этнографические реалии, которых много в произведениях Астафьева, содержат отсылки к похоронному обряду («Шить на покойников полагается руками...»), отсылки к календарной, семейной традиции. Любопытный пример — новелла «Звезды и елочки» из сборника «Затеей», посвященная печальной судьбе вологодской крестьянки, потерявшей в войну пятерых мужчин — мужа, деверя и троих сыновей. Писатель замечает на одном из домов елочку в ленточках и тряпочках — отголосок обычая проводов в армию, когда невеста призывника прикрепляет елочку к дому, где жил ее жених. Предваряют текст слова Астафьева: «Какие только обычаи и обряды не навязывали досужие творцы нашему народу... забывая, что народ сам рождает обычаи... обязательно от жизни». Заметим, что в Прикамье этой традиции соответствует иное обрядовое использование деревца украшенную елочку (или березку, если проводы в весеннее или летнее время) не оставляют у дома, а ставят в повозку новобранца С особой яркостью народная мифопоэтика В. П. Астафьева, представленная в диалектном слове, видна в использовании слова хлебозары. Хлебозары, по В. И. Далю хлебозор, хлебозорка (северовосточное), [2] — отдаленная молния, зарница во время цвета и налива хлеба. К этому названию близки слова типа сибирского зарники — всполохи столбы на небе, откуда выражение арники играют В новелле «Хлебозары» (цикл «Падение листа») ОПИСЫвас:ум нора созревания хлеба когда «зарницы тревожились в небе, зарницы играли на хлеба. В русских селах так и зовут их — хлебозары... В сумерках... повернулись колосья в ту сторону, откуда вслед за теплом пришли зарницы... мудро поседели хлебные поля, а кустарники будто отодвинулись, давая простор им, не мешая совершиться какому-то, хлебам лишь ведомому, обряду... Когда по небу ходят сполохи, перестают охотиться звери друг за другом... замолкают птицы человек крещеный — осеняет — себя, землю, небо трепетным — троеперстием» Дальнейший текст прямо объясняет символическое восприятие писателем этого необычного природного явления: «Быть может, не зарницы это, а неостывшие голоса тех времен, пластая в клочья темноту, рвутся к нам... пробиваются сквозь толщу веков с приветом, только с виду грозным, а на самом деле животворным, потому что из дикого пламени в муках и корчах родилось все: былинка малая и дерево, звери и птицы, цветы и люди, рыбы и мошки... небо в эти минуты становится вестником нашего перворождения...» Не характерное для пермских говоров слово, введенное В. П. Астафьевым в пермский текст (предположительно, родственное не только слову заря, зорить, но и зреть, ср вологодское зорить — давать спеть, например зорить огурцы для семян), связано с народным восприятием космических событий. Близким к нему по смыслу является пермское выражение калинники играют — о зарницах в конце июля (в свое время А. Н Афанасьев связывал это представление летних зарниц — всполохов без грома с именем святого Калиника, день которого приходится на конец июля). Зарницы как прорыв космического, вселенского огня, космического хаоса в народном — сознании воспринимаются как явление, способное и благотворно воздействовать, и в то же время вносить возмущение в порядок вещей (ср. также пермские народные представления о том что зарницы спешат хлеб, с одной стороны, и с другой — зарницы с ума сводят, зарницы спать не дают). Возможно, отголоском амбивалентности зарниц, с одной стороны «помогающих», а с другой стороны, вредящих '^"^зеку, является энантиосемичность глагола зорить — «давать спеть, делать спелым» „. „ди временно «разорять, уничтожать»)

Время зарниц, необычных молний без грома мифог.......„<и ассоциировалось с «первовременем», началом жизни, мыслилось в прошлом открытым, мистическим. На него приходились гадания на урожай, оно считалось способствующим вызреванию хлебов (отсюда и исходит пермское выражение калинники хлеба зорят) Отмеченный мотив «зарницы — хлебозары» привлекает внимание Астафьева неоднократно, причем не только в связи с осмыслением русской народной культуры. В новелле «Благоговение» («Затеей») В. П. Астафьев говорит о сохранившихся у коми пермяков («еще не забывших себя и Бога») «тайных, торжественных, порой причудливых обычаях», связанных с землей-кормилицей и природой: «В момент цветения ржи никакая зараза о себе не заявляла, никакой крик, даже громкий разговор не проникали на ржаное поле, не достигали слуха его. В период цветения ржи следовало воздерживаться не только от какого-либо шума, неблагоприятг- 7-7"лвающегося на урожае, но и от супружеских отношений, нельзя было также м.нрать, полоскать белье, белить — холст Самое цветение ржи, по поверьям пермяков, происходит в полдень. В старину в полдень люди прятались в избах, запирали двери, занавешивали окна, ложились в пологи и молчали. В это время никто не должен касаться голыми руками колосьев ржи, курить табак возле цветущего поля и производить какой-либо гам... Я почти четверть века прожил на Урале, прикипел к этой усталой, присмирелой земле, кажется, помню, слышу и вижу, ощущаю пору цветения ржи, когда и в самом деле сделается тихо-тихо в селении оно вдруг отдалится от всего, и жители села, кого где застал полдень, сомлело замрут в себе. Только зарницы, томительные зарницы, сверкают, плещутся над лесами и полями голубым и белым пламенем озаряя покорные колосья... В такую пору мне казалось, что природа, матерь наша, изнахраченная человеком, проникает ® чего нездешним светом и прощает его за все тяжкие грехи и преступления, СОТВОрманом ПротИВ нее и Жизни Дедушко Урал... с поредевшей бородой, помнящий о лучших временах, кряхтя от старости, уже истощивший ниши, с пустыми недрами, с израненным телом, еще бережет собой какие-никакие леса, еще выжимает ключи и резвые речушки из каменного нутра своего, еще скатывает их с потных и пологих склонов. Слившись воедино, они еще волнуют веснами любимую и непокорную дочь его Чусовую, летом же она, многоводная когда-то, бойкущая, зацветает и совсем пропадает в луже водохранилища, теряя не только себя, но и название свое. Но ег'= ^“-твует зеленью веснами, еще озаряется осенним пламенем дедушка-Урал, еще цв.:у: мыстами на нем ржаные поля, и еще не забывшие бога и себя люди благоговейно замирают возле хлебных полей, и древнее пламя осеняет их, не давая совсем уж забыться и одичать». Древнее пламя осенних зарниц становится знаком священности бытия и напоминанием мистической связи человека и космоса Ощущение святости хлеба и хлебного поля, самой «природы, матери нашей», связь с которой так ослабла, если не прервалась в позднейшее время, — вот главное, что нужно вернуть в нашу жизнь В текстах, подобных приведенному выше, мы видим Астафьева, достигающего пронзительно лирической, поэтической тональности, думающего не о социальных проблемах, а о метафизических основаниях мира, о единстве человека и природы Народное слово-символ становится в этом случае средством, генерирующим целостный фрагмент произведения, средством, возводящим авторский текст к коллективной народной традиции Великий труженик пера Виктор Петрович Астафьев — великий труженик пера. В нашей стране и за рубежом издано более двухсот его книг. У писателя вышло 4-томное собрание сочинений в издательстве «Молодая гвардия» в 1979 — 1980 годах и 15-томное собрание в Красноярске в 1997 году. По повестям «Перевал», «Звездопад», «Кража» и другим снято семь художественных фильмов. По его пьесам «Черемуха» и «Прости меня» во многих театрах России поставлены спектакли. Спектакль Вологодского ТЮЗа по пьесе «Прости меня» удостоен Государственной премии РСФСР, пьеса «Черемуха» в постановке Московского

театра имени М. Н. Ермоловой удон:оена «Золотой маски» На Урале, в Прикамье, писатель прожил 24 года, с 1945 по 1969, из них 18 лет в городе Чусовом и около 6 лет в Перми. Здесь им были написаны и изданы несколько книг рассказов, роман «Тают снега», повести «Перевал», «Стародуб», «Звездопад», «Кража» «Последний поклон», пастораль «Пастух и пастушка» © творчестве В. П. Астафьева написаны книги известными критиками: А. Макаровым «Во глубине России», В. Курбатовым «Виктор Астафьев», А. Ланщиковьм «Виктор Астафьев: право на искренность», Н. Яновским «Виктор Астафьев: очерк творчества» В его произведениях звучит страстный призыв к осознанию ответственности человека за все, что происходит на Земле и в его личной жизни, предупреждение об угрозе экологической катастрофы и нравственной дистрофии современного общества На наш взгляд, В. П. Астафьев в своем творчестве достиг того рубежа, который предвидел Л. Н. Толстой. «Мне кажется, — писал он в дневниках, — что со временем вообще перестанут выдумывать художественные произведения. Писатели будут не сочинять, а только рассказывать то значительное и интересное, что им случалось наблюдать в жизни». Толстой признавался, что в процессе писания он не раз испытывал неловкость от того, что вот он пишет о каком-то Иване Ивановиче, которого в природе не существует, и тем самым обманывает читателя К такому же выводу пришел Варлам Шаламов, утверждая: «Проза будущего требует другого. Заговорят не писатели, а люди профессии, обладающие писательским даром. Они расскажут о том, что знают и видели. Достоверность — вот сила литературы будущего» И действительно, стоит ли измышлять персонажи и сюжеты? Не лучше ли исследовать характеры живущих людей? Как известно, то, что иногда предлагает жизнь, невозможно придумать Прорыв к изображению правды жизни произошел в 1960-е годы в так называемой исповедальной прозе, в которой её герои вели рассказ от первого лица о себе и своих сверстниках. В числе таких книг были «Дневные звезды» Ольги Берггольц «Владимирские проселки» Владимира Солоухина, повести Анатолия Кузнецова и Василия Аксенова Дневные звезды можно увидеть только из глубокого колодца. И чем глубже он, тем непроглядней в нем мрак и тем ярче и красивей в небесной вышине проявляются звезды Исповедальная проза и предлагала более откровенный рассказ о сокровенных мыслях и взглядах, более глубокое проникновение в колодец своей души и памяти, до самого донышка, где хранится детство и находится совесть. «...Главная книга писателя — во всяком случае, моя Главная книга, — писала Ольга Берггольц в книге «Дневные звезды» рисуется мне книгой, которая насыщена предельной правдой бытия, прошедшего через мое сердце» Но до подлинной правды оыло еще далеко. Подошли к ней ближе всех писатели «деревенщики» Василий Белов, Валентин Распутин, Борис Можаев, Гавриил Троепольский, Федор Абрамов, Виктор Астафьев. Все творчество Астафьева — это подлинная история нашего современника, жизнь действительно прожитая, а не выдуманная, с жалкими потугами на правдоподобие. Кажется, с появлением его прозы настало время, когда сама жизнь, настоящие события начали затмевать затейливые, но вымышленные сюжеты. Кто хоть раз прочитал астафьевские рассказы «Уха на Баганиде» «Ясным полднем», «Руки жены», очерк «Перуня», повесть или поэму в прозе «Ода русскому огороду», романы «Царь-рыба», «Прокляты и убиты», у того они навсегда останутся в памяти Вот один эпизод из «Оды...», по признанию самого автора, «единственного в своем роде литературного сочинения, писанного на свой лад, но в высоком древнем стиле («штиле») о вещах обыденных и вечных, как то: земля, овощ, назем, баня...» Это произведение писатель назвал своим радостным детищем, похожим на новогоднюю елку «которую чем больше наряжаешь, тем краше она выглядит». И Виктор Петрович не

В своём отношений к горькому военному прошлому В. П. Астафьев не был однозначен и постоянен. Он мучительно размышлял, искал подтверждения своим сомнениям и догадкам на протяжении нескольких десятилетий Однажды писатель сам признался, что на заре своей литераторской жизни (в пермский период) он старался писать так, чтобы «и читателю приятно, и тебе любо: все есть — и бой и подвиг, и любовь, и ненависть». Что же, поздний Астафьев противоречит самому себе? Писатель, которому уже было «даровано» звание Героя Социалистического Труда ль, ставший почти классиком, вдруг начал излагать страшные мысли, не вписывающиеся в советский идеологический стандарт Когда-то В. П. Астафьеву нравились телепередачи Константина Симонова, в которых о войне вспоминали фронтовики, простые солдаты. Вспоминали без прикрас, без ретуши без купюр (во всяком — случае, так всем тогда, в 1960-х, — казалось) Спустя десятилетия Астафьев пришел к жесткому выводу, что и это не вся правда о войне. Он сказал, что «полную правду о том, какая это была бесчеловечная, кровавая бездарная война, знает только Бог». Во всеуслышание, в полный накал В. П. Астафьев заговорил о горькой цене великой Победы. Результат известен — на Астафьева дружно ополчились ветераны войны. Причем те самые побратимы-окопники, самые разные люди вынесшие на своих плечах всю тяжесть войны. Среди фронтовиков, принявших «в штыки» новые астафьевские произведения на военную тему, прежде всего роман «Прокляты и убиты», были пермские ветераны, в том числе и его однофамилец, Герой Советского Союза Василий Астафьев И даже свой брат-писатель не одобрил! Так, Евгений Носов, с которым Виктор Астафьев был близок, познакомившись с его новыми сочинениями, не согласился с радикализмом — авторской — концепции. Георгий Жженов, многолетний — «сиделец» сталинских лагерей, актер-умница, назвал Виктора Астафьева «перевертышем». Куда уж больше, как говорится Между тем, еще в 1962 году в статье «Нет, алмазы на дороге не валяются» начинающий писатель Виктор Астафьев поделился с читателями довольно неожиданными для тех лет размышлениями: «...Мы увезли с фронта не только груз потерь и утрат тяжесть гнетущих окопных воспоминаний, а также и память о тех несправедливостях которые не раз обрушивались прежде всего на солдатские головы...» Ну, а уж после публикации романа «Прокляты и убиты» стало абсолютно ясно, что для старших поколений астафьевская правда была несвоевременной, неуместной, лишней Просто помехой По каким направлениям прошел водораздел, который даже фронтовиков развел «по разные стороны баррикад»? Это — отношение к цене наших побед, это — отношение к роли и значению наших полководцев в истории войны и прежде всего к фигуре маршала Жукова, это — представление о будущем России. Виктор Петрович писал и говорил, что «самая правдивая книга о войне еще пишется, и она будет без дозировки». Вот это-то «без дозировки» как раз и не устраивает, похоже, многих Отношение писателя к фигуре Георгия Жукова коренным образом отличается от общепринятого. В письме к своему другу Вячеславу Кондратьеву Виктор Астафьев замечал: «Тот, кто «до Жукова доберется», и будет истинным русским писателем... Он, он и товарищ Сталин сожгли в огне войны русский народ и Россию. Вот с этого тяжелого обвинения надо начинать разговор о войне, тогда и будет правда, но нам до нее не дожить...» И в другом месте той же переписки, опубликованной в «Литературной газете» в октябре 1994 года: «Как бездарно и бесчеловечно мы воевали. На пределе всего — сил совести, терпения. И вышла нам - 2 победа боком через много лет» «Достойный выкормыш вождя», мирудукт времени — и этим все сказано» — вот астафьевская характеристика четырежды Героя Советского Союза маршала Жукова Самый тяжелый разговор - о будущем России. По мнению Виктора Астафьева, оно

безрадостно. Если и воспрянет Россия, какая-то ее часть к новой жизни, то это будет уже другая Россия и другой народ, считает писатель Единственный пункт, в котором ветераны, расколовшиеся на два лагеря, все-таки сходятся — это резкое осуждение русского нацизма. Впрочем, их отношение к радикальным крайне правым группировкам, исповедующим фашистские взгляды и называющим себя русскими патриотами, вполне объяснимо. Причины их появления антагонисты объясняют опять же по-разному Виктора Астафьева обвиняют в том, что позиция, занятая им, «не способствует героико-патриотическому воспитанию молодежи» (фраза из письма членов Пермского совета ветеранов войны, 1987 год) Сам писатель, обвинявший беллетристов, идеологов да и самих ветеранов в искажении подлинной правды, в нежелании искать эту самую правду, в облегченном отражении истории войны, видел последствия всего этого в появлении новых циников. Для Виктора Петровича тут существовала очевидная связь Нужно отдать дань мужеству солдата Виктора Астафьева, который «попер» почти в одиночку против общественного мнения. «Клевещет на наши славные Вооруженные Силы, сводит «на нет» значение самой святой победы...» В таком духе обвиняли его (а ветераны войны «прикладывали» и покрепче). На данном отрезке общественного развития его, Василия Астафьева, боевого сапера, правда о войне оказалась словно бы забытой ненужной. Таких как он уже не слушали, не слышали. И этому фронтовику тоже потребовалось немало мужества в отстаивании своей правды Скорее всего, история рассудит по-своему. Великой Победы никому не зачеркнуть, не обесценить. В учебники вошла глобальная правда, она в том, что русские победоносно вошли в Берлин и тем самым спасли старушку-Европу и весь мир от коричневой чумы Что касается подробностей последней операции войны, «завалил Жуков Берлин трупами наших солдат» или это были неизбежные потери — правду об этом могут сказать только неангажированные специалисты. Сам автор «Проклятых и убитых» признавался, что он то и дело находит в себе привычку к прежней жизни, «какое-то согласие с ней». Но в В. П Астафьеве все сильнее пробивалось желание, как он выразился, «выбраться из-под могильной плиты советской литературы». Определенная публицистичность мышления (наследие «проклятой газеты»!), груз испытаний, перенесенных в сиротском детстве накладывали свой отпечаток на его творчество Было время, когда в школьные хрестоматии включались рассказы В. П. Астафьева о простых героях войны, о связисте-сибиряке, который шел на верную смерть, но знал, за что погибал, и поэтому героизм его был исполнен света'"' Позднейшая трансформация во взглядах автора привела к тому, что светоносность полвига человека, положившего «жизнь за други своя», уменьшилась Не случайно его занимал не сам героизм поступка Александра Матросова, а обстоятельства гибели этого человека, причины, по которым он вынужден был броситься на вражескую амбразуру. В одном из интервью Виктор Петрович даже назвал свои ранние военные рассказы, так или иначе воспевавшие героизм защитника Отечества «бренчанием» Творчество В. П. Астафьева как — выражение — русской — души В годы кризиса культуры, в атмосфере идейного безбожья, когда распадаются прежние устои и идеалы, изменяются моральные, социальные, этические, политические принципы, снова возникает интерес к русской идее «Новая русская литература засомневалась во всем без исключения: любви, детях вере, церкви, культуре, красоте, благородстве, материнстве, народной мудрости Развивается эстетика эпатажа и шока, усиливается интерес к «грязному» слову, мату как детонатору текста...» — пишет критик В. Ерофеев

В этих условиях, когда все шатается, когда почва уходит из-под ног, хочется опереться на что-то устойчивое, обратиться к основам национальной жизни, по-новому осознать своеобразие русского национального характера Таким выражением русской души стало творчество В. П. Астафьева и прежде всего самое сокровенное его создание — повесть в рассказах «Последний поклон». Повесть эта композиционно напоминает коллективную деревенскую фотографию, когда в одной рамке собраны снимки всех членов большой семьи, рода: бабушки, деда, теток, дядьев, братьев сестер, многочисленных родственников. О такой фотографии пишет Астафьев в рассказе «Фотография, на которой меня нет»: «Деревенская фотография — это своеобычная летопись нашего рода, настенная история его» В повести «Последний поклон» собраны все основные цепличги русского человека дом, семья, дети, природа, родина; выявлены главные черты русского национального характера, русской души: человеческая доброта, совестливость, умение терпеть, умение быть благодарным, память об ушедших, вера в Бога, неисчерпаемое трудолюбие В этом смысле очень важны зачины к первой и второй частям повести. В них сосредоточены идеи, которые становятся ключевыми для всего цикла. Так, в первой части это мысль музыканта Васи — поляка, живущего на чужбине, — о родине: «Если у человека нет матери, нет отца, но есть родина —- он еще не — сирота» Вторая часть начинается рассказом «Мальчик в белой рубахе», где возникает тема вечного материнства, вечной вины матери, потерявшей ребенка. Эта материнская любовь не прекращается никогда: «Сорок с лишним лет минуло, но все слышит мать ночами легкие босые шаги, протягивает руки, зовет, зовет и не может дозваться маленького сына Петеньку. И сон ее кончается всегда одинаково: ввысь, по горной дороге, меж замерзших хлебов, осиянный солнечным светом, уходит и уходит от нее маленький мальчик в белой рубахе...» В. П. Астафьев показывает нерушимость, незыблемость духовных основ бытия, он утверждает: пока есть дом, бабушка, которая любит своих детей и внуков, молится за них в жизни есть смысл и счастье. «Буря пролетела над землей, смешались и перепутались миллионы человеческих судеб, исчезли и появились новые государства, фашизм грозивший роду человеческому смертью, подох. А тут как висел настенный шкафчик из досок и на нем ситцевая занавеска в крапинку, так и висит; как стояли чугунки и синяя кружка на припечке, так они и стоят; как сидела бабушка на скамейке с привычным делом в руках, так и...». В повести передано ощущение счастья, полноты жизни мальчика из бедной сибирской деревни. Здесь возникает модель подлинно гармоничного бытия построенного на основах высокой человечности 5. Сибирь Виктора Астафьева (презентация)